Исповедь человека на-плаву

К выходу в свет сборника переводов и стихов Ильи Липеса.Совсем недавно на полках Русской библиотеки города Торонто появился новенький томик стихов и переводов популярного, пусть пока еще в узком кругу единомышленников (все еще впереди), талантливого переводчика и поэта Ильи Липеса.

Смею утверждать, что даже для искушенного читателя переложение на русский произведений классиков английской и американской литературы, стихотворений с украинского и иврита в исполнении Ильи Липеса станут приятным открытием.

Илья - человек, тонко чувствующий поэтическое слово, бережно и профессионально относящийся к творчеству своих любимых авторов Перси Биши Шелли, Джона Китса, Эмили Дикинсон, Роберта Фроста и других.

Специалисты утверждают, что его переводы вполне достойны конкуренции с работами Самуила Маршака. По утверждению же Ильи, еще в студенческие годы он имел неосторожность прочитать одно из лучших произведений Джона Китса «Ода к осени» в переводе Самуила Яковлевича.

После этого ему понадобилось долгих двадцать лет на то, чтобы стереть из памяти вариант, предложенный мэтром и уже после этого создать свой. Это был именно тот случай, когда, подобно великому Пушкину, Илья готов был воскликнуть: «Ай да Липес!»

Дело в том, что «Ода к осени» Китса по праву считается образцом аллитерации, музыкальности в поэзии. Ведь, что ни строчка в ней, то образ звуковой, музыкальный.Мало кому известному в отличие от Маршака переводчику Липесу удалось не менее талантливо сохранить тонкие краски и оттенки этого поэтического шедевра.

«Туманов нескончаемых пора,

Хозяйка налитого плодородья,

Со спелым солнцем подошла пора

Советоваться, как свои угодья

Получше в этот раз отяжелить:

Влить в каждый плод душистый, сладкий сок

До самой кожуры, до сердцевины,

Тугими ядрами орех набить,

Раздуть бока дородным тыквам в срок,

Пчел поздними цветами соблазнить:

Пусть думают, что лета дни так длинны!...»

Название одного из стихотворений самого Ильи, которое он включил в сборник «Лирика», вынесено в заголовок этого интервью. И, хотя Илья просил не путать себя со своим лирическим героем, все же, как мне кажется, характеристика «человек на плаву» вполне подходит этому состоявшемуся поэту, переводчику и человеку.

Ну, а что касается «исповеди», то, как дама пишущая, рискну сказать следующее: как бы далеки по сути ни были от нас наши лирические герои, все же они в какой-то степени являются отражением этой нашей сути и души:

«Я - от мира сего. В меру щедр, в меру груб,

Добродушен и благопристоен,

Не имею врагов, хоть не очень-то люб

И на томных романсах настоен...»

Надеюсь, что и тем, кто уже знаком с творчеством Ильи Липеса, и тем, кому еще предстоит открыть для себя поэтическое дарование своего соотечественника, любопытно было бы узнать: откуда у книжки «ноги растут»?

В общем, знакомьтесь: Илья Липес, «свой до самых кишок, хоть и пришлый»( из стихотворения «Исповедь человека на плаву»).

- Илья, ты уже, наверное, во всеоружии готовишься к презентациям своего «детища»? Так что тебе не составит большого труда рассказать о себе и о том, когда же впервые тебя посетила «капризная мадам» по имени Муза?

- Литературными переводами я начал заниматься еще со студенческих лет.

Учился же я в Нежинском педагогическом институте, ранее бывшим лицеем, где занимался сам Николай Васильевич Гоголь. С тех пор сохранились даже колонны нашей общей с автором «Мертвых душ» альма-матери.

Приучил или приручил меня к литературно-переводческой деятельности мой преподаватель, сам талантливейший переводчик, Александр Васильевич Жомнир. Начинал я с классической британской поэзии. Впрочем, это и осталось моим главным приоритетом.

А переводил, в основном, что называется, «в стол». После окончания института жил я в Чернигове.

Переводы же серьезных поэтов печатали в то время только в Москве. Пробиться из провинции было нереально. Не помогало даже то, что к тому времени у меня сложились хорошие отношения с известными переводчиками, такими, как Александр Ревич, Лев Озеров.

Я время от времени наезжал в Москву. Находясь в столичной командировке, даже посещал лекции Льва Озерова. Но напечататься возможности не было. Существовала негласная практика монополии на одного поэта и нарушить эти правила было невозможно. Таким «самозванцам», как я, предлагали переводить революционных поэтов Никарагуа.

Но я всегда переводил и перевожу только то, что мне по душе. Однажды Александр Ревич сказал мне по большому секрету, что собираются издавать ирландского поэта Еца, за что позже поплатился выговором от начальства: « Как, мол, вы посмели рассказать об этом не москвичу»?

Писать собственные стихи я начал уже здесь, в Канаде, где живу с 1997 года. Пишу на русском и украинском языках. Кстати сказать, несколько моих стихотворений на украинском были опубликованы два года назад в газете «Свобода», выходящей в Нью-Джерси, в США, а на русском - в недавно вышедшем в Торонто альманахе «Родство по слову».

- Скажи, Илья, каких критериев ты придерживаешься, работая над литературными переводами?

- Мне близка школа переводов Бориса Пастернака, который считал, что иногда можно отступить от построчного перевода в пользу поэтической формы, чтобы максимально сохранить стиль и почерк автора. С большим уважением отношусь и к мастерству Олега Чухонцева. Он, кстати, как и я, много переводит Китса и любит пошучивать, мол, «мы с Китсом из одного стойла Пегасов».

Дело в том, что отец Чухонцева, как и Китса, был конюхом.

- Тут просто сам собой напрашивается вопрос: а из какого же «стойла» ты?

- Родился я в маленьком городке Первомайском, что между Одессой и Николаевом. Отец мой был учителем, мама работала в аптеке. Папа преподавал в школе украинский. Он и привил мне любовь к этому певучему языку. Я говорил отцу в шутку: «У нас в городе есть два настоящих украинца, и оба - Абрамы, ты - Абрам Липес и украинский писатель Абрам Исаакович Каценельсон.

- Кому ты в первую очередь показываешь свои творческие работы, к чьим советам и замечаниям прислушиваешься?

- К счастью, есть у меня несколько таких человек. А главный критик, как и положено, моя жена Марина. По образованию она тоже филолог. Хотя, признаюсь, наши литературные вкусы и пристрастия зачастую расходятся. Очень ценю помощь украинской писательницы, которая живет в Торонто с тридцатых годов, Литы Полит.

Пожалуй, она единственный человек, с которым я с удовольствием могу пообщаться на хорошем украинском.

- А как вообще обстоит дело в Торонто с общением творческих пишущих людей?

- Да ты сама знаешь, какой тут ритм жизни. Все заняты своими делами. Дефицит общения страшный. Клуб авторской песни «Перекресток» в этом смысле - просто отдушина. Там можно и свои стихи почитать и других послушать.

- Илья, а как ты относишься к понятиям «женская» и «мужская» поэзия?

- На мой взгляд, подобное деление абсурдно. Присутствует, конечно, некая особенность женского пера. Женщины тоньше чувствуют. Но я ужасно не люблю слово поэтесса. Взять, к примеру, Эмили Дикинсон.

Я много учился у нее краткости выражения мысли, умению вместить в несколько коротких строчек целый красочный и звучащий мир. Честно говоря, я себя поэтом не считаю. Поэт - это Мандельштам! Но уж поскольку стихи я все же пишу, отношусь к себе очень требовательно.

Для меня большое значение имеет самобытность и музыкальность стихотворения. Терпеть не могу замшелые, набившие оскомину образы и словосочетания. Есть, конечно, такие умельцы, которые запросто зарифмуют речь Буша или Путина. Только для чего это нужно? Страшно, что люди не искушенные иногда воспринимают чистое графоманство как поэзию, как русскую литературу.

- Ты любишь повторять, что твой лирический герой не всегда похож на тебя самого.

- Часто у меня получаются грустные стихотворения, но это не означает, что я такой человек, просто именно в состоянии грусти мне почему-то лучше пишется. Действительно, мой лирический герой во многих случаях никакого отношения не имеет ко мне лично. В этом плане меня всегда восхищало творчество Высоцкого, как он умел воплотиться в чей-то образ и передать буквально в нескольких штрихах, строчках душу другого человека, что он чувствует, чем он дышит.

- А есть у тебя любимые твои работы?

- Да они все любимые, как дети. Но особое удовлетворение я испытал, когда закончил перевод поэмы Шелли «Джулиан и Мадало». Я как-то участвовал в одном всесоюзном конкурсе, где требовалось перевести только первую часть поэмы. Но когда я начал над ней работать, оторваться не было сил, и так я перевел всю поэму. Она невероятно сложная. Ведь такие поэты, как Шелли и Байрон, в принципе непереводимы. В их произведениях такая внутренняя музыка, мощь, которые передать на другом языке очень сложно.

В тот момент, когда я завершил перевод, на который потратил много времени и творческих усилий, я испытал невероятное удовлетворение от того, что сумел, справился, добился своего. И вот она, поэма, совершенно не известная до этого русскоязычному читателю! Это такой восторг, чувствовать себя соавтором гениального поэта, суметь сохранить в переводе настоящий литературный шедевр!

Я очень рад, что теперь, с изданием моей книги, кто-то, быть может, откроет для себя незнакомые прежде литературные сокровища Шелли, Китса, Элиота, Фроста, украинских поэтов Игоря Римарука, Ирины Жиленко, Лины Костенко.

А еще с волнением жду встречи с любителями поэзии на презентации «Лирики» в Клубе авторской песни 22 марта и в Бернард Бетал Центре 30 апреля.

- Думаю, встречи будут интересными, по крайней мере, этого тебе искренне желаю и, конечно же, новых творческих успехов, коллега!
Беседу вела Лилия Скляр, russianexpress.net